Э.М. Ремарк "Триумфальная арка"

***
Жоан Маду пришла в четыре утра. Равик проснулся, услыхав, как отворилась дверь. Он спал и не ждал ее. Она пыталась протиснуться в дверь с огромной охапкой хризантем. Лица ее не было видно. Он видел лишь смутный силуэт и крупные белые цветы.
– Откуда это? – спросил он. – Целый лес хризантем. Бог мой, что это такое?
Жоан пронесла цветы через дверь и с размаху бросила их на постель. Хризантемы были влажными и холодными. Листья остро пахли осенью и землей.
– Подарок, – сказала она. – С тех пор как мы познакомились, я стала получать подарки.
– Убери цветы. Я еще не умер. Лежать под цветами, да еще под хризантемами… Добрая старая кровать отеля «Энтернасьональ» стала похожей на гроб.
– Нет! – Жоан порывисто схватила цветы и сбросила на пол. – Не смей так шутить! Не смей!
Равик посмотрел на нее. Он совсем забыл, при каких обстоятельствах они впервые узнали друг друга.
– Забудь обо всем, что я сказал! Я не хотел сказать ничего плохого.
– Никогда не позволяй себе этого. Даже в шутку. Обещаешь?
Ее губы дрожали.
– Послушай, Жоан… Неужели это действительно так напугало тебя?
– Да. Больше чем напугало. Я сама не знаю, что со мной.
Равик встал.
– Никогда не буду с тобой так шутить. Теперь ты довольна?
Она кивнула.
– Не пойму, в чем дело, но для меня это просто невыносимо. Будто чья то рука тянется за мной из темноты. Этот страх… безотчетный страх, словно что то меня подстерегает. – Она прижалась к нему. – Защити меня.
Равик обнял ее.
– Не бойся… Я защищу тебя.
Она снова кивнула.
– Ты ведь все можешь…
– Еще бы, – сказал он голосом, полным грустной иронии, вспоминая Кэт Хэгстрем. – Могу… конечно же, могу…
Она сделала слабое движение.
– Я приходила вчера…
Равик не шелохнулся.
– Приходила?
– Да.
Он молчал. Все сразу развеялось! Вчера он вел себя как мальчишка! Ждать или не ждать – зачем все это? Глупейшая игра с человеком, который и не думает вести игру.
– Тебя не было…
– Да.
– Я знаю, мне не следует спрашивать, где ты был…
– Не следует.
Жоан отошла от него.
– Я хочу принять ванну, – сказала она изменившимся голосом. – Я озябла. Можно? Не разбужу весь отель?
Равик улыбнулся.
– Если хочешь что либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.
Она посмотрела на него.
– Когда дело касается мелочей, можно и спросить, а ежели речь идет о важном – никогда.
– И это верно.
Она прошла в ванную и пустила воду. Равик сел у окна и закурил. Высоко над крышами стояло красноватое зарево, бесшумно кружился снег. С улицы донесся лающий гудок такси. На полу бледно мерцали хризантемы. На диване лежала газета. Он принес ее вечером… Бои на чешской границе, бои в Китае, ультиматум, где то пало правительство… Он взял газету и сунул ее под цветы.

Жоан вышла из ванной. Разгоряченная, она присела на корточки среди цветов.
– Где ты был вчера ночью? – спросила она.
Он протянул ей сигарету.
– Ты и в самом деле хочешь это знать?
– Еще бы!
– Я был здесь, – сказал он после некоторого колебания, – и ждал тебя. Решил, что ты уже не придешь, и ушел.
Жоан молчала. В темноте то вспыхивал, то угасал огонек ее сигареты.
– Вот и все, – сказал Равик.
– Тебе захотелось выпить?
– Да…
Жоан повернулась к нему.
– Равик, – сказала она, – ты действительно ушел только потому, что не застал меня?
– Конечно.
Она положила ладони ему на колени. Сквозь халат он ощутил их тепло: то было ее тепло и тепло халата, более знакомого и памятного, чем многие годы жизни, и вдруг ему почудилось, что между халатом и Жоан давно уже существует какая то связь и она вернулась к нему откуда то из прошлого.
– Равик, ведь я каждый вечер приходила к тебе. Ты должен был знать, что я и на этот раз приду. А может, ты ушел просто потому, что не хотел меня видеть?
– Нет.
– Если ты не хочешь меня видеть, скажи, будь откровенен.
– Я бы тебе сказал.
– Значит, не в этом дело?
– Нет, действительно не в этом.
– Тогда я счастлива.
Равик посмотрел на нее.
– Что ты сказала?
– Я счастлива, – повторила она.
Он помолчал с минуту.
– А ты понимаешь, что говоришь? – спросил он наконец.
– Да.
Тусклый свет, проникавший с улицы, отражался в ее глазах.
– Такими словами не бросаются, Жоан.
– Я и не бросаюсь.
– Счастье, – сказал Равик. – Где оно начинается и где кончается?
Он тронул ногою хризантемы. Счастье, подумал он. Голубые горизонты юности. Золотая гармония жизни. Счастье! Боже мой, куда все это ушло?
– Счастье начинается тобой и тобой же кончится, – сказала Жоан. – Это же так просто.
Равик ничего не ответил. Что она такое говорит? – подумал он.
– Чего доброго, ты еще скажешь, что любишь меня.
– Я тебя люблю.
Он сделал неопределенный жест.
– Ты же почти не знаешь меня.
– А какое это имеет отношение к любви?
– Очень большое. Любить – это когда хочешь с кем то состариться.
– Об этом я ничего не знаю. А вот когда без человека нельзя жить – это я знаю.
– Где кальвадос?
– На столе. Я принесу. Не вставай.
Она принесла бутылку и рюмку и поставила их на пол среди цветов.
– Знаю, ты меня не любишь, – сказала она.
– В таком случае, ты знаешь больше меня. Она взглянула на него.
– Ты будешь меня любить.
– Буду. Выпьем за любовь.
– Погоди.
Она наполнила рюмку и выпила. Затем снова налила и протянула ему. Он выпил не сразу. Все это неправда, подумал он. Полусон в увядающей ночи. Слова, сказанные в темноте, – разве они могут быть правдой? Для настоящих слов нужен яркий свет.
– Откуда ты все это знаешь?
– Оттого что люблю тебя.
Как она обращается с этим словом, подумал Равик. Совсем не думая, как с пустым сосудом. Наполняет его чем придется и затем называет любовью. Чем только не наполняли этот сосуд! Страхом одиночества, предвкушением другого «я», чрезмерным чувством собственного достоинства. Зыбкое отражение действительности в зеркале фантазии! Но кому удалось постичь самую суть? Разве то, что я сказал о старости вдвоем, не величайшая глупость? И разве при всей своей бездумности она не ближе к истине, чем я? Зачем я сижу здесь зимней ночью, в антракте между двумя войнами, и сыплю прописными истинами, точно школьный наставник? Зачем сопротивляюсь, вместо того чтобы очертя голову ринуться в омут, – пусть ни во что и не веря?
– Почему ты сопротивляешься? – спросила Жоан.
– Что ты сказала?
– Почему ты сопротивляешься? – повторила она.
– Я не сопротивляюсь… Да и к чему мне сопротивляться?
– Не знаю. Что то в тебе закрыто наглухо, никого и ничего ты не хочешь впустить.
– Иди сюда, – сказал Равик. – Дай мне еще выпить.
– Я счастлива и хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Я безмерно счастлива. Ты, и только ты у меня в мыслях, когда я просыпаюсь и когда засыпаю. Другого я ничего не знаю. Я думаю о нас обоих, и в голове у меня словно серебряные коло – кольчики звенят… А иной раз – будто скрипка играет… Улицы полны нами, словно музыкой… Иногда в эту музыку врываются людские голоса, перед глазами проносится картина, словно кадр из фильма… Но музыка звучит… Звучит постоянно…
Всего несколько недель назад ты была несчастна, подумал Равик. И не знала меня. Легко же тебе дается счастье.
Он выпил кальвадос.
– И часто ты бывала счастлива? – спросил он.
– Нет, не очень.
– Ну, а все таки? Когда в последний раз у тебя в голове звенели серебряные колокольчики?
– Зачем ты спрашиваешь?
– Просто так, чтобы о чем нибудь спросить.
– Не помню. И не хочу вспоминать. Тогда все было по другому.
– Всегда все бывает по другому.
Она улыбнулась ему. Ее лицо было светлым и открытым, как цветок с редкими лепестками, который раскрывается, ничего не тая.
– Это было два года назад, в Милане… – сказала она, – и продолжалось недолго…
– Ты была тогда одна?
– Нет. С другим. А он был очень несчастен, ревнив и ничего не понимал.
– Конечно, не понимал.
– Ты бы все понял. А он устраивал жуткие сцены. – Она взяла с дивана подушку, положила за спину и устроилась поудобнее. – Он ругался. Называл меня проституткой, предательницей, неблагодарной. И все это была неправда. Я не изменяла ему, пока любила. А он не понимал, что я его больше не люблю.
– Этого никто никогда не понимает.
– Нет, ты бы понял. Но тебя я буду любить всегда. Ты другой, и все у нас с тобой по другому. Он хотел меня убить. – Она рассмеялась. – В таком положении они всегда грозятся убить. Через несколько месяцев другой тоже хотел меня убить.
Но никто никогда этого не делает. А вот ты никогда не захочешь меня убить.
– Разве что с помощью кальвадоса, – сказал Равик. – Дай ка бутылку. Слава тебе, Господи, наконец то мы заговорили по человечески. Несколько минут назад я изрядно струсил.
– Оттого что я тебя люблю?
– Незачем начинать все сначала. Это вроде прогулки в фижмах и парике. Мы вместе, надолго ли, нет ли – кто знает? Мы вместе, и этого достаточно. К чему нам всякие церемонии?
– «Надолго ли, нет ли…» – мне это не нравится. Однако все это только слова. Ты не бросишь меня. Впрочем, и это только слова, сам знаешь.
– Безусловно. Тебя когда нибудь бросал человек, которого ты любила?
– Да. – Она взглянула на него. – Один из двух всегда бросает другого. Весь вопрос в том, кто кого опередит.
– И что же ты делала?
– Все! – Она взяла у него рюмку и допила остаток. – Все! Но ничто не помогало. Я была невероятно несчастна.
– И долго?
– С неделю.
– Не так уж долго.
– Это целая вечность, если ты по настоящему несчастен. Я была настолько несчастна – вся, полностью, что через неделю мое горе иссякло. Несчастны были мои волосы, мое тело, моя кровать, даже мои платья. Я была до того полна горя, что весь мир перестал для меня существовать. А когда ничего больше не существует, несчастье перестает быть несчастьем. Ведь нет ничего, с чем можно его сравнить. И остается одна опустошенность. А потом все проходит и постепенно оживаешь.
Она поцеловала его руку. Он почувствовал ее мягкие, осторожные губы.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
– Так, ни о чем особенном, – ответил он. – Думаю, например, о том, что ты невинна душой, как дикарка. Испорчена до мозга костей и ничуть не испорчена. Это очень опасно для других. Дай рюмку. Выпьем за моего друга Морозова, знатока человеческих сердец.
– Я не люблю Морозова. Нельзя ли выпить за кого нибудь другого?
– Разумеется, ты не любишь Морозова. Ведь у него верный глаз. Тогда выпьем за тебя.
– За меня?
– Да, за тебя.
– Я не опасна, – сказала Жоан. – Мне самой грозит опасность, но я не опасна.
– Ты не можешь думать иначе, и это в порядке вещей. С тобой никогда ничего не случится. Салют!
– Салют. Но ты меня не понимаешь.
– А понимают ли люди вообще друг друга? Отсюда все недоразумения на свете. Дай ка бутылку.
– Ты так много пьешь! Зачем тебе столько пить?
– Жоан, – сказал Равик. – Настанет день, и ты скажешь: «Слишком много». «Ты слишком много пьешь», – скажешь ты, искренне желая мне добра. В действительности, сама того не сознавая, ты захочешь отрезать мне все пути в некую область, не подчиненную тебе. Салют! Сегодня у нас праздник. Мы доблестно избежали патетики, грозной тучей надвинувшейся на нас. Убили ее той же патетикой. Салют!
Он почувствовал, как она вздрогнула. Упираясь ладонями в пол, она слегка выпрямилась и посмотрела на него. Глаза ее были широко раскрыты, волосы отброшены назад, купальный халат соскользнул с плеч – в темноте она чем то напоминала светлую юную львицу.
– Я знаю, – спокойно сказала она. – Ты смеешься надо мной. Я это знаю, но мне все равно. Я чувствую, что снова живу, и чувствую это всем своим существом… Я дышу не так, как дышала, мой сон уже не тот, что прежде, мои пальцы снова стали чуткими, и руки мои не пусты, и мне безразлично, что ты обо всем этом думаешь и что скажешь… Ничуть не задумываясь, я с разбегу бросаюсь в омут… И я счастлива… Я без опаски говорю тебе об этом, пусть даже ты будешь смеяться и издеваться надо мной.
Равик помолчал.
– Я вовсе не издеваюсь над тобой, – проговорил он наконец. – Я издеваюсь над собой, Жоан… Она прильнула к нему.
– Но зачем же? Откуда в тебе эта строптивость? Откуда?
– Строптивость тут ни при чем. Просто я не такой быстрый, как ты.
Она отрицательно покачала головой.
– Дело не только в этом. Какая то часть тебя хочет одиночества. Я все время словно наталкиваюсь на какую то стену.
– Этой стены нет, Жоан. Есть другое – я старше тебя на пятнадцать лет. Далеко не все люди могут распоряжаться собственной жизнью, как домом, который можно все роскошнее обставлять мебелью воспоминаний. Иной проводит жизнь в отелях, во многих отелях. Годы захлопываются за ним, как двери отдельных номеров… И единственное, что остается, – это крупица мужества. Сожалений не остается.
Она долго сидела молча. Равик не знал, слушала ли она его. Он глядел в окно и чувствовал, как в жилах переливается сверкающий кальвадос. Удары пульса смолкли, поглощенные просторной, емкой тишиной, в которой заглохли пулеметные очереди без устали тикающего времени. Над крышами взошла расплывчатая красная луна, напоминая купол мечети, наполовину окутанный облаками. Мечеть медленно поднималась, а земля тонула в снежном вихре.
– Я знаю, – сказала Жоан, положив руки ему на колени и уткнувшись в них подбородком, – глупо рассказывать тебе о прошлом. Я могла бы промолчать или солгать, но не хочу. Отчего не рассказать тебе всю мою жизнь? Рассказать ее без всяких прикрас? Ведь теперь она кажется мне только смешной, и я сама не понимаю ее. Хочешь – смейся над ней, хочешь – надо мной…
Равик посмотрел на Жоан. Она стояла перед ним на коленях, подмяв белые хризантемы вместе с подложенной под них газетой.
Странная ночь, подумал он. Где то сейчас стреляют, где то преследуют людей, бросают в тюрьмы, мучают, убивают, где то растаптывают кусок мирной жизни, а ты сидишь здесь, знаешь обо всем и не в силах что либо сделать… В ярко освещенных бистро бурлит жизнь, и никому ни до чего нет дела… Люди спокойно ложатся спать, а ты сидишь в этой комнате с женщиной, между бледными хризантемами и бутылкой кальвадоса… И встает тень любви, дрожащей, чужой, печальной, одинокой, изгнанной из садов беззаботного прошлого… И она, эта любовь, пуглива, дика и тороплива, будто ее объявили вне закона…
– Жоан, – медленно произнес он, словно желая сказать что то совсем другое. – Как хорошо, что ты здесь.
Она посмотрела на него.
Он взял ее за руки.
– Понимаешь ли ты, что это значит? Больше, чем тысяча слов…
Она кивнула. Ее глаза вдруг наполнились слезами.
– Ничего это не значит, – сказала она. – Ровно ничего.
– Неправда, – возразил Равик, зная, что это правда.
– Нет. Ничего это не значит. Ты должен любить меня, любимый, вот и все.
Он помолчал.
– Ты должен меня любить, – повторила она. – Иначе я пропала.
Пропала, подумал он. Как легко она это говорит! Кто действительно пропал, тот молчит.